— Смотри, впереди, на холме, кажись, деревня?

— Откуда? Мираж это! Вечереет, они и поперли…

— Надо же! Вроде и окна светятся. Глянь, даже проселок туда накатан! Может, свернем, а, старшой?

— Вот дурень! Говорят тебе — мираж! Места здесь гиблые. Увидишь дорогу, а шагнешь — топь бездонная.

Рота устало протопала мимо холма, на котором уютно подмигивали желтыми окошками аккуратные белые хатки, почти по самую крышу утопавшие в зелени садов. Мягкие лучи уже ушедшего за горизонт солнца золотили легкие редкие облачка на синем бархате вечернего неба. А из низины, от невидимой с дороги речушки, цепляясь темными пальцами за кусты и скирды на луговине за околицей, неслышно выползал туман предвестник ночи.

Рота серой змеей медленно втягивалась в узкую ложбину, залитую ночным молоком. И никто не заметил, как от последней шеренги последнего взвода отделилась серая фигурка и скользнула к обочине, к проселку…

Проселок оказался сухим и пыльным. Вечная грязь, эта хлюпающая жижа, пропахшая порохом и копотью, кончилась сразу же за откосом. Звук шагов таял в пыли, не отрываясь от дороги. Идти было непривычно легко и свободно. Спокойствие, казалось, излучала сама земля. И еще — запах! Он давным-давно забыл, что есть другие запахи, кроме пота и крови.

В голове зазвенело. Проселок плясал перед глазами, колени подгибались.

Солдат тяжело опустился на траву у обочины, с усилием стянул с головы каску. Легкий ночной ветерок подкрался сзади и разворошил слипшиеся, давно не стриженые волосы. Вечерняя прохлада ласковыми прикосновениями освежила обожженное лицо.

Солдат снял с плеча автомат и осторожно прислонился к тонкому белоствольному деревцу. Загрубевшей, черной от въевшейся пороховой гари ладонью коснулся травы. Она была влажной и шелковистой, пригибалась под тяжестью руки и неожиданно упруго проскальзывала между пальцев. Он никак не мог поймать ни одной изумрудной стрелки: пальцы, привыкшие сжимать рукоятки оружия, оказались неспособными сделать такое простое движение.



2 из 5